виртуальный клуб Суть времени

Антонио Грамши "Тюремные тетради (избранное)"

Антонио Грамши "Тюремные тетради (избранное)"

Антонио Грамши – основатель и руководитель итальянской коммунистической партии (1923–1924), депутат парламента от ИКП (1924–1926).

Заметки, носящие название «Тюремных тетрадей», которые он сделал в тюрьме с 1926-го по 1937-й год, содержат потрясающее собрание знаний об организации общества, науке и искусстве.
Цензура, которой подвергались заметки, заставила автора отказаться от стандартной терминологии марксистского классового анализа.

[Жирным шрифтом я отметил наиболее интересные с моей точки зрения места текста.
Пропуски помечены многоточием. VadimRM]

I. ВВЕДЕНИЕ В ИЗУЧЕНИЕ ФИЛОСОФИИ И ИСТОРИЧЕСКОГО МАТЕРИАЛИЗМА
НЕСКОЛЬКО ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫХ ЗАМЕЧАНИЙ К ТЕМЕ
...
Примечание 4.

Создавать новую культуру означает не только делать в одиночку «оригинальные» открытия: это означает также – что особенно важно – критическое распространение уже открытых истин, их, так сказать, «социализацию» и тем самым превращение в основу практической деятельности, в фактор ее координации, духовного и нравственного упорядочения. Масса людей, приведенная к единому и последовательному способу осмысления реальной действительности, – это «философский» факт, куда более значительный и «оригинальный», чем открытие каким-нибудь философским «гением» новой истины, остающейся достоянием узких групп нтеллигенции.

Связь между обыденным сознанием, религией и философией.

Философия – это духовный порядок, каковым не могут быть ни религия, ни обыденное сознание. В действительности нет совпадения и между религией и обыденным сознанием, религия при этом оказывается одним из разрозненных элементов обыденного сознания. Впрочем, обыденное сознание и есть имя собирательное, такое же, как «религия»: единого обыденного сознания не существует, потому что оно также является продуктом истории и развивается. Философия – это критика и преодоление религии и обыденного сознания, и в этом случае она совпадает со «здравым смыслом», противопоставляющимся обыденному со-знанию.

Отношения между наукой, религией и обыденным сознанием.

Религия и обыденное сознание не могут установить духовный порядок, потому что они не могут быть приведены к единству и последовательности даже в индивидуальном сознании, не говоря уже о сознании коллективном;
они не могут быть приведены к единству и последовательности «свободно», а «авторитарно» это могло быть достигнуто, и действительно достигалось в прошлом, лишь в известных пределах. Проблема религии понимается не в конфессиональном, а в светском смысле, как единство между верой, мировоззрением и соответствующей ему нормой поведения;
но почему бы не назвать это единство веры не «религией», а «идеологией» или просто «политикой»?
...
Сила религий, и в особенности сила католической церкви, состояла и состоит в том, что они остро чувствуют необходимость объединения всей «религиозной» массы на основе единого учения и стремятся не дать интеллектуально более высоким слоям оторваться от слоев низших. Римская церковь всегда настойчивее всех боролась против «официального» образования двух религий: религии «интеллигенции» и религии «простых душ». Такая борьба не обошлась без крупных неприятностей для самой церкви, но эти неприятности связаны с историческим процессом, который преобразует все гражданское общество и содержит в целом разъедающую критику религий; тем более выделяются организационные способности духовенства в сфере культуры, а также абстрактно рациональное и правильное отношение, которое церковь сумела установить в своей области между интеллигенцией и «простым народом». Иезуиты, без сомнения, были самыми искусными мастерами по установлению этого равновесия, и для того, чтобы сохранить его, они придали церкви прогрессивное движение, направленное на удовлетворение некоторых требований науки и философии, но делали это так методично и такими замедленными темпами, что изменения не доходили до массы «простых людей», хотя «интегралистам» они казались «революционными» и демагогическими.

Одна из наибольших слабостей всех имманентных философий вообще состоит как раз в
том, что они не сумели создать идеологического единства между низами и верхами, между
«простыми людьми» и интеллигенцией.
В истории западной цивилизации этот факт
обнаружился во всеевропейском масштабе в быстрой капитуляции Возрождения и отчасти
также Реформации перед лицом римской церкви.

Эта слабость проявляется и в вопросе о школьном образовании, поскольку имманентные философии даже не попытались создать концепцию, которая могла бы заменить религию в деле воспитания детей; отсюда тот псевдоисторический софизм, прикрываясь которым неверующие педагоги-по существу атеисты – сдают позиции, мирясь с преподаванием религии, потому что религия – это, мол, философия детства человечества, возрождающегося в каждом неметафорическом детстве.
[тут Грамши простительно ошибается, т.к. ещё в 1919 г. в Германии была создана первая Вальдорфская школа, основанная на Антропософии Рудольфа Штайнера. Сейчас их во всём мире порядка 1000. К сожалению в России РПЦ практически задавила вальдорфскую педагогику - VadimRM]

Идеализм показал себя также противником культурнических «хождений» в народ – движений, вылившихся в так называемые народные университеты и подобные им учреждения, и эта враждебность объясняется отнюдь не только их дурными аспектами, ибо в этом случае
следовало лишь попытаться улучшить их. Эти движения все же были достойны интереса и
заслуживали изучения: они увенчались успехом в том смысле, что доказали наличие у
«простых людей» искреннего энтузиазма и серьезного стремления подняться к более высокой
форме культуры и мировоззрения. Однако в этих движениях отсутствовала всякая органичность
как в отношении философской мысли, так и в отношении организационной устойчивости и
централизации культурной деятельности; они походили скорее на первые встречи английских
купцов с африканскими неграми: грошовые товары предлагались в обмен на слитки золота.
Впрочем, органичность мысли и устойчивость культурного движения могли иметь место
только при условии, что между интеллигенцией и «простыми людьми» существует такое же
единство, какое должно существовать между теорией и практикой, то есть если бы
интеллигенция была органической частью этих масс, если бы она разрабатывала и приводила в
стройную систему принципы и проблемы, поставленные практической деятельностью этих
масс, образуя с ними таким образом культурный и социальный блок. Вновь возникает уже
затрагивавшийся вопрос: является ли философское движение таковым лишь при условии, что
оно стремится развивать специализированную культуру узких групп интеллигенции, или же
при том условии, что, разрабатывая научно последовательную и более высокую, чем обыденное
сознание, мысль, оно никогда не забывает поддерживать связь с «простыми людьми» и в этой
связи находит источник проблем, требующих изучения и решения? Только благодаря этой
связи философия становится «исторической», очищается от интеллектуальных элементов
индивидуального характера, делается «жизнью».

Связь между «высшей» философией и обыденным сознанием обеспечивается
«политикой» так же, как обеспечивается политикой связь между католицизмом интеллигенции
и католицизмом «простых людей». Однако по характеру связи эти два случая коренным
образом отличаются один от другого.

Именно то, что церкви пришлось столкнуться с проблемой «простых людей», означает, что сообщество «верующих» дало трещину, которую если и можно залечить, то не путем поднятия «простых людей» до уровня интеллигенции (церковь даже не ставит себе такой задачи, идеологически и экономически непосильной для нее в нынешнем положении), а путем введения железной дисциплины для интеллигенции, чтобы она не переходила известных границ и не сделала разъединение непоправимым и катастрофическим.

В прошлом такие «бреши» в сообществе верующих заполнялись мощными массовыми движениями, которые приводили к образованию новых религиозных орденов вокруг сильных личностей (Доминик, Франциск) и в этом находили свое завершение.
(Еретические движения средневековья, возникавшие на базе социальных конфликтов,
обусловленных рождением коммун, как реакция на политиканство церкви и на схоластическую
философию, бывшую одним из проявлений этого политиканства, означали разрыв в
отношениях между массой и интеллигенцией в вопросе о церкви, «зарубцевавшийся» с
формированием народных религиозных движений, которые церковь вобрала в себя, создав
нищенствующие ордена и новое религиозное единство.) Но Контрреформация выхолостила эти
бурлившие народные силы: «Общество Иисуса» – последний большой религиозный орден
реакционного и авторитарного происхождения, репрессивного и «дипломатического»
характера, который ознаменовал своим рождением окостенение организма католической
церкви. Новые ордена, возникшие впоследствии, для массы верующих имеют совершенно
незначительное «религиозное» значение, но «дисциплинарное» значение их огромно: они
являются с момента рождения или становятся потом разветвлениями и щупальцами «Общества
Иисуса», орудиями «обороны» с целью сохранения приобретенных политических позиций, а не
обновительными силами развития. Католицизм стал «иезуитизмом». Модернизм породил не
«религиозные ордена», а политическую партию – христианскую демократию.
(Здесь уместно вспомнить приводимый Стидом в своих воспоминаниях анекдот о кардинале, который объясняет английскому протестанту, склоняющемуся к католицизму, что чудеса святого Януария пригодны лишь для неаполитанского простонародья, а не для интеллигенции, что даже в Евангелии имеются «преувеличения», и на вопрос: «Да разве мы сами не христиане?» – отвечает: «Мы прелаты», то есть «политики» римской церкви.)

Позиция философии практики [марксизма] противоположна позиции католицизма: философия практики стремится не удержать «простых людей» на уровне их примитивной философии обыденного сознания, а, наоборот, подвести их к более высокой форме осознания жизни. Если она утверждает необходимость контакта между интеллигенцией и «простыми людьми», то это не для того, чтобы ограничить научную деятельность и поддержать единство на низком уровне масс, а именно для того, чтобы создать интеллектуально-моральный блок, который сделает политически возможным интеллектуальный прогресс всей массы, а не только узких групп интеллигенции.

Активный человек массы действует практически, но у него нет ясного теоретического
осознания этой его деятельности, которая тоже есть познание мира, поскольку она изменяет
мир. Более того, его теоретическое сознание исторически может оказаться в противоречии с его
деятельностью.
Можно, пожалуй, сказать, что у него есть два теоретических сознания (или одно противоречивое сознание):
одно – содержащееся в самой его деятельности и реально объединяющее его со всеми его сотоварищами по практическому изменению действительности,
и второе – по-верхностно выраженное, или словесное, что досталось в наследство от прошлого и было воспринято без критики.

Тем не менее это «словесное» сознание не безрезультатно:
оно привязывает к определенной социальной группе, влияет на моральное поведение, на
направление воли – все это с большей или меньшей силой, которая может достигнуть такой
точки, когда противоречивость сознания не допускает больше никакого действия, никакого
решения, никакого выбора и приводит в состояние моральной и политической пассивности.
Критическое постижение самого себя осуществляется, следовательно, через борьбу
политических «гегемонии», противостоящих направлений, сначала в области этики, затем
политики, чтобы вылиться наконец в высшую разработку собственной концепции
действительности. Сознание, что ты являешься частью определенной силы-гегемона (то есть
сознание политическое), – это первая фаза дальнейшего и прогрессирующего самосознания, в
котором в конечном счете соединяются теория и практика. Значит, и единство теории и
практики существует не как механическое данное, а как процесс исторического становления, в
котором оно проходит путь от элементарной и примитивной фазы, характеризующейся почти
инстинктивным осознанием «отличия», «отделения», независимости, вплоть до реального и
полного овладения стройным и единым мировоззрением. Вот почему следует подчеркнуть, что
развитие политической концепции гегемонии означает огромный философский прогресс, а не
только прогресс в практических политических действиях, потому что оно с необходимостью
влечет за собой и подразумевает интеллектуальное единство и этику, соответствующую такой
концепции действительности, которая преодолела обыденное сознание и стала, пусть пока еще
в ограниченных пределах, критической.
...
Следует особенно подчеркнуть важность и значение политических партий в разработке и распространении мировоззрений в современном мире, поскольку они разрабатывают в основном этику и политику, соответствующие этим мировоззрениям, то есть действуют как своего рода «экспериментаторы», исходящие в своей исторической деятельности из этих мировоззрений.
Партии производят индивидуальный отбор из активной массы, и отбор этот идет
взаимосвязанно как в области практической, так и в области теоретической; при этом
поддерживается тем более тесная связь теории с практикой, чем более жизненным, радикально
новаторским, антагонистичным по отношению к старому образу мыслей проявляет себя новое
мировоззрение. Можно сказать поэтому, что партии вырабатывают новые интеллекты, цельные и всеохватывающие, то есть являются тем тиглем, в котором теория сплавляется воедино с практикой, понимаемой как реальный исторический процесс.
...
В заключение можно сказать, что процесс распространения новых
мировоззрений определяется политическими а в конечном счете – социальными причинами, но
формальный элемент, элемент логической стройности, так же как элемент авторитетности и
элемент организационный, обретают в этом процессе очень важную функцию сразу же после
формирования общей ориентации как у отдельных индивидов, так и у крупных групп. Из этого,
однако, следует вывод, что массы как таковые не могут усваивать философию иначе, как веру.

Впрочем, представим себе интеллектуальную позицию человека из народа; она сформирована
из мнений, убеждений, различительных критериев и норм по-ведения. Всякий
придерживающийся иной точки зрения и обладающий более высоким интеллектом умеет
аргументировать свои доводы лучше, чем он, логически «припирает его к стенке» и т. д.
Должен ли из-за этого человек из народа изменить свои убеждения, изменить только потому,
что в непосредственной дискуссии он не может доказать их правоту? Но тогда ему пришлось
бы менять их каждый день, то есть всякий раз, как ему встретится идеологический противник,
интеллектуально стоящий выше его. Итак, на каких элементах зиждется его философия, и в
особенности та его философия, которая облечена в самую существенную для него форму нормы
поведения? Самым значительным является, несомненно, элемент нерационального характера,
элемент веры. Но веры в кого и во что? Прежде всего в социальную группу, к которой
принадлежит он сам, поскольку она мыслит в общем и целом так же, как он: человек из народа
думает, что много людей вместе не могут ошибаться, ошибаться целиком и полностью, как это
пытается внушить ему его противник в споре; верно, сам он не способен так хорошо
поддержать и развить свои доводы, как его противник, но в его собственной группе есть
кое-кто, кто наверняка сумел бы это сделать даже лучше, чем этот его противник; и он
вспоминает, что в самом деле когда-то слышал убедившее его обстоятельное, логичное
изложение оснований этой его веры. Он не помнит данных конкретных оснований и не смог бы
их повторить, но знает, что они существуют, потому что слышал, как их излагали, и был ими
убежден. И если эта твердая убежденность была однажды внушена ему, она сама начинает
поддерживать себя, даже если потом человек не может найти аргументы в ее защиту.

Но эти замечания приводят к выводу о крайне неустойчивом характере новых убеждений
в народных массах, особенно если эти новые убеждения вступают в противоречие с
ортодоксальными (в том числе новыми) убеждениями, социальная сущность которых находится
в соответствии с основными интересами господствующих классов. Это можно видеть на
примере судьбы религий и церквей. Религия, или какая-то определенная церковь, удерживает
общность своих верующих (в известных рамках потребностей общего исторического развития)
в той мере, в какой она поддерживает, постоянно и организованно, собственную веру, без
устали повторяя свою апологетику, защищая ее каждое мгновение и всегда при помощи
одинаковых аргументов, взяв на свое содержание целую иерархию интеллигентов, призванных
придавать этой вере хотя бы внешнее достоинство мысли. Всякий раз, когда непрерывность
отношений между церковью и верующими прерывалась насильственно, по политическим
причинам, как это произошло во время Французской революции, потери, понесенные
церковью, были неисчислимы, и, если бы условия затрудненного исполнения ею своих
повседневных функций были продлены во времени за известные пределы, такие потери, надо
думать, стали бы решающими и возникла бы новая религия, какая, впрочем, и возникла во
Франции в комбинации со старым католицизмом.

Отсюда вытекают некоторые необходимые требования, которым должно удовлетворять каждое культурное движение, стремящееся заменить обыденное сознание и старые мировоззрения вообще:
1) всегда и без устали повторять собственные аргументы (видоизменяя их литературную форму); повторение есть самое эффективное дидактическое средство для воздействия на народное мышление;
2) непрестанно трудиться ради интеллектуального возвышения все более широких слоев народа, то есть для того, чтобы придать индивидуальность аморфному элементу массы, иначе говоря, трудиться, чтобы вызвать к жизни интеллектуальные элиты нового типа, которые вырастали бы непосредственно из массы, оставаясь при этом в контакте с массой, с тем чтобы стать для нее тем же, что китовый ус для корсета. Это второе необходимое требо-вание, если оно выполняется, как раз и является тем, что реально изменяет «идеологическую панораму» эпохи.

С другой стороны, эти элиты, конечно, не могут сложиться и развиться, не формируя внутри
себя иерархии интеллектуальных авторитетов и компетенции, могущей достичь высшей точки
развития в отдельном великом философе, если он окажется способным конкретно
прочувствовать настоятельные требования солидного идеологического сообщества, понять,
что оно не может обладать живостью мысли, присущей индивидуальному уму, и,
следовательно, сумеет точно разработать коллективное учение так, чтобы оно возможно более
соответствовало и было близким образу мыслей коллективного мыслителя.

Очевидно, что такого рода сплочение масс не может осуществиться «произвольно»,
вокруг любой идеологии, по формально-конструктивной воле одного человека или одной
группы, ставящей себе такую задачу вследствие фанатического характера собственных
философских или религиозных убеждений. Поддержка массой той или иной идеологии или
нежелание поддержать ее – вот каким способом осуществляется реальная критика
рациональности и историчности образа мыслей. Произвольные построения более или менее
скоро оказываются вытесненными из исторического соревнования, даже если иной раз им
удается благодаря благоприятному стечению непосредственных обстоятельств некоторое время
пользоваться кое-какой популярностью; построения же, органически соответствующие
требованиям сложного исторического периода, всегда в конечном счете берут верх и
удерживают превосходство, даже если им приходится проходить через многие промежуточные
фазы, когда их утверждение происходит лишь в более или менее странных и причудливых
комбинациях.

Развитие этих соображений ставит множество проблем, важнейшие из которых
сконцентрированы вокруг способа и качества отношений между слоями различного
интеллектуального уровня, иначе говоря, сводятся к вопросу о том, какое значение и функции
должен и может иметь творческий вклад высших групп в связи с органической способностью к
обсуждению и развитию новых критических концепций со стороны интеллектуально
зависимых слоев. Речь идет, следовательно, о том, чтобы установить границы свободы
дискуссии и пропаганды, свободы, которую нужно понимать не в административном и
полицейском смысле, а в смысле самоограничения, накладываемого руководителями на
собственную деятельность, или, попросту говоря, о том, чтобы установить определенное
направление в политике по вопросам культуры. Другими словами: кто установит «права науки»
и границы научного исследования и могут ли вообще быть установлены эти права и эти
границы?
Необходимо, видимо, чтобы поиски новых истин и лучших, более стройных и более
ясных формулировок уже открытых истин были предоставлены свободной инициативе
отдельных ученых, даже если они беспрерывно возвращаются к дискутированию тех
принципов, которые нам представляются самыми основными.
Нетрудно к тому же будет
выяснить, когда инициатива такой дискуссии вызвана корыстными причинами, а не причинами
научного характера. Впрочем, не так уж трудно представить, что индивидуальная инициатива
будет дисциплинирована и упорядочена тем, что каждое начинание, прежде чем быть
обнародованным, будет проходить через сито академий и разного рода культурных институтов,
подвергаясь отбору и т. д.

Вход в аккаунт

Навигация